Близость обрушилась на неё, как тёплый ветер в стылом жутком северном феврале. Здесь таких даже не бывает, но сейчас Юнха чувствовала через кого-то, что это за тёмное и страшное время года.

Она едва могла пошевелиться, даже вздохнуть от великолепного хрустального звона, которым наполнился мир.

Она никогда не была одна. Даже если бы захотела — не могла.

Тот узор на двери… Юнха коснулась его. Сказка или быль, но это случилось давно и теперь нараспев читало само себя.

То, о чём не смог сказать Мун: он оставил послание так, застенчиво и смущённо пытаясь поведать Юнха, как всё начиналось.

Это стало далёким сном: луч света неспешно пересекает учебную комнату, ползёт по дряхлому шкафу со свитками. Свитки самое драгоценное в их доме, отец не расставался с ними и в голодные времена. Он великий учёный своего края, пусть это и не принесло его семье богатства, и свитки в той комнате важнее его жизни. Возможно, кто-то задался бы вопросом: только его или жизни его сыновей тоже?

Но младшему из семи сыновей слишком мало лет, чтобы додуматься до таких вопросов. Родителям невозможно противоречить, и мудрость их безгранична, вот пока всё, что он знает.

Солнце заглядывает в учебную комнату с любопытством. Оно видит, как один из братьев заставляет деревянный шарик танцевать в воздухе. Другой едва касается кисти — и рождаются стихи о восточном небе. И самый младший из братьев рисует на огрызке бумаги цветочный узор: три цветка, сплетённые в кольцо, которое движется, отмеряя время.

Иногда ему это в самом деле ещё снится: времена, когда их дом не обнищал, а отец не отправился торговать — чего совсем не умел, мог бы выбрать что-то и получше. Отправился — и исчез на несколько лет.

За эти годы младший сын научился сомневаться в том, что взрослые всё знают лучше. Он бы не сказал этого вслух и не стал бы перечить, но сомнения жили и скользили в нём, как рыбы в пруду.

За сном о хороших временах всегда приходит кошмар — хотя он-то придёт в любом случае, под утро, последние три недели — неизменно. Ему снится матушка: приходит в комнату сыновей, оставляет влажные следы ног на краешках одеял. Мокрые волосы, прилипшая к телу белая ткань сокчогори, закрытые глаза, бледное, почти синее лицо.

Он всегда пробуждается с тихим вскриком — и одновременно просыпаются его братья, тоже крича и плача. Им всем снится одно и то же.

Матушка отправилась отыскать отца — и тоже не вернулась. А теперь является им утопленницей.

И они знают, хотя никогда не говорят между собой, что матушка их, госпожа Ёсан, особенная, и что могла бы и в самом деле прийти к ним во сне, чтобы предупредить о чём-то.

Нынешний сон ещё ужаснее обычного: матушка открывает рот, будто пытается вымолвить слово, но голос её украден глубокой водой. И с болью видят дети госпожи Ёсан, как мука наполняет её холодное и мокрое лицо.

Они просыпаются ещё до рассвета, все разом, в тревоге: сегодня что-то произойдёт.

Матушка и отец прибывают тем же днём по реке, в большой лодке, нагруженной деньгами, рисом и солью. И сыновья смотрят на отца: великий ум горел в его глазах, а теперь они будто мутью заплыли, а что до матушки… кем бы ни была прибывшая с отцом госпожа, но только им она не мать. Отцу будто глаза ответили, не замечает, что госпожа рядом с ним вовсе не его жена. Уж сыновья-то его всё видят. Пусть и горит в пришлой госпоже схожий огонь, и ликом похожа и статью, но вместо сердца — чёрный клубок червей.

Младший сын видит это первым и яснее прочих. Стоит госпоже войти в дверь дома, и младшего сына наизнанку выворачивает от рвоты. Дверь осквернена, а вместе с ней и весь дом станет чёрен и прогниёт.

Солнце больше не заглядывает в окна бывшего великого учёного, и в доме том командует не женщина, а сгусток червей.

Госпожа тоже всё понимает: сыновья великого учёного видят её суть, а она видит их. «Зверёныши», — шепчет она по ночам, ворочаясь рядом с чужим мужем, спящим мёртвым сном. Надо избавиться от них, пока они не придумали, как извести её.

И вот проходит неделя-другая, и на госпожу нападает какая-то хворь. Есть госпожа не может, и спать, и сидеть, и лежать, всё ей больно, и на всё она жалуется. И отец семи братьев отправляется за окраину города, спрашивать у гадалок да шаманок, как помочь его жене. Потому что в его свитках и в его знаниях нет ничего об этой хвори и об её излечении.

Все гадалки да шаманки твердят в один голос (и все они удивительно напоминают госпожу, только в разных одеяниях и масках): лишь одно излечит хворь «матери» — пусть съест она печени сыновей.