Доктор Вебер грустно покачал головой.

– Он поддался внушению, Гэри. Как Билли и девочки. Он пошел на поводу у Карлотты.

Шнайдерман угрюмо обмяк в кресле и откинул голову на спинку.

– Я не знаю, жива ли она, – устало пробормотал Гэри.

Доктор Вебер поднял трубку и набрал номер.

– Неотложная? Это доктор Вебер… Да… Фред, это Генри. Когда поставишь диагноз Карлотте Моран, М-О-Р-А-Н, позвони мне, хорошо? Это мой друг. Я буду признателен.

Он положил трубку. Шнайдерман кивнул в знак благодарности и пробормотал что-то неразборчивое. Он не знал, что теперь сказать.

– Он был ее единственной связью с реальностью, – тихо, безнадежно заметил Шнайдерман.

Доктор Вебер поискал сигару, не нашел и налил себе еще бренди. Шнайдерман боролся с чем-то внутри себя. И проигрывал.

– Он был ее единственным будущим, – продолжил он, не обращая внимания на доктора Вебера.

Шнайдерман резко сел, уставившись в камин. Мгновение единственным звуком было потрескивание поленьев.

– Первым делом, доктор Вебер, надо кастрировать тех двоих.

– Я же просил не вмешиваться.

– Теперь речь идет о жизни и смерти. Если еще не слишком поздно.

– Не лезьте.

Шнайдерман медленно повернулся. Внезапно холодный, объективный ум его руководителя показался ему отвратительным, бесчеловечным. Как это возможно – быть столь бесчувственным врачом?

– Я не могу не вмешиваться, доктор Вебер. Те двое должны исчезнуть из ее жизни.

Доктор Вебер замер, бокал с бренди так и застыл на полпути к губам, и посмотрел на Шнайдермана. Затем быстро осушил бокал.

– Я не знаю, что мы можем сделать.

– Пойдем к декану, – уверенно сказал Шнайдерман.

Доктор Вебер медленно опустил бокал на дубовый столик сбоку от него.

– Боже, Гэри, – то, что вы предлагаете, выльется в целый месяц споров. Вы даже не представляете, как все может запутаться.

Шнайдерман нагнулся вперед и подчеркивал каждое слово постукиванием пальца по столу; бренди от этого плескался в графине.

– Вы должны все объяснить на кафедре психологии. Пусть они заставят тех придурков уйти.

Доктор Вебер разозлился на Шнайдермана. Ему не нравилось, когда на него давят. Уж тем более ординаторы.

– И все ради этой Моран?

– Кто-то должен о ней позаботиться.

– Но необязательно вы.

– Так уж вышло.

Доктор Вебер нашел сигару и зажег дрожащей рукой. Он щелкнул зажигалкой и убрал обратно в карман. Шнайдерман пристально смотрел на него.

– Хорошо, – сказал доктор Вебер. – Я поговорю с деканом. Он у меня в долгу.

Шнайдерман снова откинулся на спинку кресла. Он почувствовал вспышку победы. Однако в теплом, уютном кабинете он начал понимать, насколько ухудшились их отношения. Он посмотрел на доктора Вебера. Это тупиковая ситуация. Их обоих переполняли эмоции. И каждый, как ни странно, не мог понять, что чувствовал.

– Мне жаль, что до этого дошло, доктор Вебер.

Доктор Вебер сделал неопределенный жест рукой.

– Давайте выпьем бренди, Гэри. Не будем врагами.

Доктор Вебер налил из графина. Бренди заискрился, сглаживая ситуацию. Никто не произнес ни слова. Тишина была абсолютной, только большие часы отсчитывали секунды.

«Что ж, Шнайдерман потерян», – подумал доктор Вебер. Такой человечный, слишком человечный. Совсем не машина. Он изучал красивое лицо своего ординатора. Его жизнь только начиналась, а уже успела его сломить.

В сознании доктора Вебера всплыли образы прошлого. Камин, но не как этот, комната, полная незнакомцев. Лобби международного отеля в Чикаго. Выдающиеся делегаты и психиатры пересекали пушистый ковролин, туда-сюда бегали клерки, через дверь проходили гости из Австрии, стряхивая с плеч снег. А он, пока не доктор, но уже выпускник, угрюмо и тихо сидел рядом со своим руководителем, доктор Баскомом.

Доктор Баском был уже старым и заведовал кафедрой психиатрии в университете Чикаго. Вебер был единственным студентом, которому разрешили присутствовать на конференции. Но его пригласили не обсуждать последние новости и отчеты психиатрии. У Баскома были для него другие слова.

Доктор Вебер смотрел мимо Шнайдермана, вспоминая тот болезненный, полузабытый день. Доктор Баском говорил несколько минут, прежде чем Вебер уловил суть. Затем он смутился, поняв суть разговора. Затем обиделся. Затем устыдился. Доктор Баском советовал ему уйти. Взять отпуск. В Европу, если понадобится. И Вебер угрюмо уставился в огонь, поглощенный своими мыслями так же, как сейчас Шнайдерман, отблески огня отражались на его лице.

Глаза доктора Вебера увлажнились от воспоминаний. Блумберг. Блумфельд. Нет. Просто Блум. Еврейка. Высокие скулы, алебастровые, словно у изящной белой скульптуры. Долгие вечера с девушкой с прозрачной кожей, глубокими-глубокими черными глазами и блестящим умом, невероятно близким к шизофреническому. Доктор Вебер сглотнул и поднес бокал с бренди к губам.