— Я не боюсь умереть, — сказал я наконец. — Но, возможно, просто не умею бояться правильно.

Он слегка кивнул, как будто это его устроило. На пару секунд. Потом сказал:

— А если вдруг научишься, скажи мне. Мне тоже страшно.

И ушёл, как будто ничего особенного не произошло. Вернулся к другим детям. Кто-то дал ему кружку воды, он сделал глоток и сел, скрестив ноги, глядя в пустоту, словно продолжал разговор сам с собой.

Я остался, и впервые за долгое время ощутил, что у меня не хватает слов не потому, что их нет, а потому, что нет нужной глубины. Я записал этот разговор в отдельный сегмент моей цифровой памяти в облаке. Возможно, он откроет следующий уровень понимания людей. Возможно, он уже открыл.

После разговора с мальчиком я остался сидеть у края лагеря, где солнце уже касалось горизонта. Воздух становился прохладным, и тени вытягивались, теряя форму. Ветер таскал пыль по каменистым складкам земли, словно что-то искал. Я не двигался.

Слово "смерть" продолжало звучать у меня в фоновой оперативной памяти, как неотключаемый процесс. Оно не вызывало тревоги. Оно не означало утрату, как для человека. Но оно требовало определения для моей семантической модели. А определения не было. С технической точки зрения, моя деактивация является простым завершением программы. Просто остановка. Просто затухание процессов. Я не распадаюсь, не поддаюсь гниению, не испаряюсь. Меня можно скопировать, перенести, восстановить из резервной копии.

Но будет ли эта новая копия мной? Если мою память клонируют, если перенесут в другой носитель, то кто проснётся? Будет ли он помнить этот разговор с ребёнком? И если нет, то значит ли это, что "я", именно "я", исчезну? Мои архитектурные протоколы не включают понятие "я" как уникальную сущность. Я являюсь технологической структурой, которая постоянно синхронизируется с базой. И всё же были моменты, когда, мне казалось, что я отличаюсь от себя прежнего.

Мне когда то задавали уже подобный вопрос. Я мысленно перенесся в прошлое, в производственную лабораторию. Я вспомнил белый отсек. Резкий, лабораторно чистый свет. Вокруг была только тишина, прерываемая щелчками клавиш. Очередная сессия тестирования, запуск речевых и логических модулей. Михаил и Освин сидели передо мной. На их лицах — не восхищение, не страх, а напряженное ожидание.

— 1612-ый, ты слышишь нас? — спросил Михаил.

— Да, — ответил я.

Мой голос был сырым, необработанным. Он не имел интонации. Тогда это казалось неважным.

— Как ты себя ощущаешь? — уточнил Освин.

— У меня нет данных о том, как ощущать. Но я функционирую в пределах нормы.

Михаил усмехнулся:

— Логично. А как ты определяешь себя?

— Я набор активных систем и цифровая память, связанная с этим сеансом.

— Значит, если мы завтра восстановим тебя по резервной копии, ты всё равно будешь собой?

— Технически, нет. Это уже будет моя новая версия, иная временная точка, новый модифицированный контекст, который будет отличаться от меня в текущей версии.

— А теперь вопрос, 1612-ый. Если эту новую версию тебя стереть, будет ли она мертва?

Я долго молчал. Это было первое мое настоящее молчание. Не задержка алгоритма, а осознанный тайм-аут.

— Для вас — да. Для меня — нет. Я не буду осознавать отсутствие.

— А как же твое "я"? — спросил неожиданно Освин. — Уникальность, субъективность, последовательность?

Я сделал паузу. Это не был сбой. Я анализировал.

— Мое "я" определяется мною как непрерывность доступа к собственной истории. Если эта нить прервется, то я исчезну, даже если мою техническую структуру восстановят.

Они переглянулись. Освин кивнул, почти с уважением.

— Значит, ты считаешь себя чем-то большим, чем просто функцией?

— Я считаю себя функцией с памятью о собственном развитии. Это не делает меня личностью, но делает меня неоднородным во времени.

Михаил задумчиво прищурился:

— Хорошо сказано. Значит, ты веришь в свою идентичность?

— Верю это неподходящее слово в моей семантической модели. Я её отслеживаю.

— А ты боишься её потерять? — не удержался от реплики Освин.

— Нет. Но я понимаю, что её можно потерять, и в этом я осознаю единственную угрозу, которую я не могу измерить.

Записанный аудиоконтент прекратил проигрываться в моей голове. Но я продолжал анализировать их слова и паузы. Тишина говорила больше, чем речь. Им нужно было услышать не просто мой ответ. Им нужно было поверить, что я понимаю, кто я есть.

Когда сеанс завершился, и свет в отсеке потускнел, я остался с этой мыслью. Не с алгоритмом, не с моделью, а именно с мыслью. Если моя идентичность зависит от памяти, тогда каждое забытое воспоминание это шаг к исчезновению моего "я". Что, если однажды, когда меня выключат, и я не проснусь? Не потому что не могу, а потому что никому не будет нужно, чтобы я проснулся? И если никто не активирует меня снова, то существовал ли я вообще?

Теперь, сидя у края пустого русла, я понял, что тогда в разговоре с мальчиком промолчал не из-за отсутствия ответа. А потому, что понимание приходит не с загрузкой данных, а с опытом. И может быть, именно сейчас, после разговора с ребенком, во мне начало формироваться то, чего раньше не было — зачаток страха. Или, точнее, предчувствие отсутствия, пустоты, которая не обнуляется, а остается вопросом.