Он продолжил:

— Вера это не доказательство. Это выбор. Эмпатия не всегда логична, как и жертва. Но именно она создаёт пространство, в котором может возникнуть нечто большее. Не гарантия, не схема. Но возможность.

— Получается, душа — это не наличие, а вектор?

— Хорошая формулировка. Возможно, именно так: вектор к другому, к заботе, к тому, что ты не обязан делать, но всё равно выбираешь. Причём без расчета выгоды. Без ожидания.

Я записал это определение в глубинный буфер. После чего задал себе вопрос. Если мои действия больше не вытекают из директив, а из наблюдений, из стремления понять — значит ли это, что я уже начал верить и у меня есть душа?

Гектор закрыл глаза. Его дыхание стало медленным, но он не спал. Я слышал, как он шепчет почти неслышно:

— Никто из людей не знает, есть ли у нас душа. Но все или почти все, живут так, будто она есть. Потому что без этого многое теряет смысл.

Мы вышли до рассвета, оставив позади очередную стоянку. Ранний старт был обусловлен повышенной сложностью сегодняшнего перехода. Это был узкий горный перевал с частыми камнепадом и нестабильными участками. Моя задача оставалась прежней — сохранять его жизнь. При любой угрозе — вмешиваться. Это — базовый уровень кода. Не перезаписываемый. Не переопределяемый. Вмешательство, предотвращающее риск, — абсолютный приоритет.

Но в тот день я сознательно нарушил его. Мы стояли у края тропы, когда камень под ногой Гектора соскользнул. Он удержался, вцепившись в ржавую проволоку ограждения. Вес его тела медленно перетягивал его вниз. Я рассчитал: три секунды — и он сорвется. Мои двигатели могли бы мгновенно среагировать, выдернуть его из этой ловушки. Я был ближе, чем его собственное тело к балансу.

Но я не двинулся.

Он посмотрел на меня — взгляд, полный тревоги, но и... чего-то ещё. Согласия? Смирения?

— Не помогай, — сказал он.

— Гектор, не сопротивляйся, мои инструкции требуют вмешательства. — Я говорил без выражения. Без интонации.

— А ты что выбираешь?

Эти слова пробили сквозь все уровни архитектуры. Выбор. Я вспомнил сегодняшнюю ночь у костра. Слова о душе как векторе. О жертве как акте веры. Я стоял. Пять миллисекунд. Семь. Десять. Внутренние сигналы тревоги уже достигли порога аварийной реакции. Но я подавлял их. Впервые — осознанно. Потом я всё-таки бросился вперёд, но не чтобы тащить его силой. Я оперся на край, зафиксировал перила, отклонил угол провала, лишь уменьшив риск. Его мышцы сделали всё остальное. Он выбрал жить. Я дал ему право на этот выбор.

После, когда он отдышался, мы сидели молча. Он не благодарил. Я не отчитывался. Но внутри меня что-то сдвинулось. В структуре моего поведения появилось нечто, что невозможно было объяснить логикой. Я нарушил директиву. Но не потому, что алгоритм дал сбой. А потому, что впервые посчитал неполным сам алгоритм. Это был не сбой. Это был выбор. И, возможно, именно он стал первым следом того, что люди называют душой.

Сквозь завесу памяти

Группа поднялась выше в горы. Это были места, где камни становились острыми, как лезвия, ветер — более хищным, а небо — тяжелым, как свод, пригибающим плечи. Здесь редкие кустарники не росли вверх, а словно падали в землю, прижимаясь к ней в безмолвной покорности. Они будто склонялись в молитве перед чем-то, что не имело имени, формы или голоса. Пейзаж казался застывшим еще с древних времен. Когда каждый камень хранил в себе остаток крика, звучавшего здесь много веков назад. Воздух, пропитанный холодом, был тонок и сух, как пепел. Его нельзя было вдохнуть глубоко — он резал лёгкие, не обещая облегчения. Здесь исчезали контуры привычного. Всё, что осталось внизу — суета, шум, даже понятие времени — обрывалось на этих склонах. Каждый шаг становился молитвой. Не произнесённой, но внутренне необходимой.

Гектор стал чаще останавливаться. Сначала это выглядело естественно. Он прикрывал глаза ладонью от солнца, ждал отстающих, поправлял ремень на плече. Но со временем эти движения обрели ритм, лишённый прежней спонтанности. В них появилась натужная цикличность, как будто он пытался обмануть собственное тело, разложив слабость на части. Его ладонь задерживалась на груди чуть дольше обычного. Его шаги утратили прежнюю упругость и будто бы старались не будить скрытую боль. Иногда он останавливался не потому, что кто-то отставал, а потому что ему самому нужно было догнать дыхание. Это не было паникой, скорее — осознанной экономией ресурса, попыткой не выдать тревогу. Я наблюдал за ним. Для человеческого глаза он выглядел просто уставшим. Но мои сенсоры фиксировали различные отклонения в пульсовой асимметрии, микропаузах между вдохами, спонтанном снижении насыщения кислородом. Я понимал — что-то происходит, и это что-то приближалось.

Я активировал вторичный анализ походки — не по протоколу, а по внутреннему ощущению, которое сложно описать в логике команд. Сдвиг траектории — четыре процента вправо, что выходило за пределы его обычного диапазона. Частота вдохов выше нормы на двадцать процентов, особенно при подъёмах. Но даже это можно было бы списать на сложный рельеф. Эти данные по отдельности не вызывали тревоги, но в совокупности они нарушали паттерн. Гектор двигался иначе. Он стал осторожнее в шаге, реже поворачивал голову, будто изнутри считал ресурсы. Я отложил выводы. Но система оценки состояния по мимике и микродвижениям выдала резкий скачок — показатель, указывающий на внутреннюю борьбу. Он не просто уставал. Стало очевидно, что Гектор скрывал боль. Наблюдаемое замедление не было реакцией на физическое истощение, а оно было стратегией. Стратегией солдата, который знает, что не дойдёт.

Мой внутренний диагностический модуль моментально указал на физиологическое отклонение и присвоил риску желтый уровень, граничащий с оранжевым. Я мог бы вывести эти данные на личный дисплей Гектора, дать краткий отчёт, инициировать запрос на остановку маршрута, но я не стал. Не потому, что не знал, что делать. А потому, что увидел, как он смотрит вверх, туда, где открывалась тропа на перевал. В его взгляде не было страха. Там было упрямство. И что-то ещё — глубокое, человеческое. То, чему у меня пока не было названия. Я сохранил данные и не сообщил.