— Ты помнишь, Гектор? Здесь мы молились. Здесь крестили детей. А потом резкое выселение, переезд, тишина. Сначала замолчали трансляторы. Потом прекратились поставки. Потом пришёл дрон с двумя строками текста. "Объект закрыт. Проект признан неэффективным." Это и есть, по моему, Апокалипсис.

Яков продолжал:

— Они пришли и начали ломать не только дома. Они ломали веру. Говорили, что их слова — важнее наших.

Гектор неуверенно парировал:

— Я не знал, что так будет. Я… Я не отдавал приказов.

— Но ты молчал, — напирал Яков. — Когда сожгли святилище — ты был рядом. Ты мог остановить их. Ты мог сказать: «Хватит». Но ты выбрал быть среди них.

— Я думал, что если промолчу тогда, потом смогу всё исправить, — тихо, почти на выдохе, вырвалось у Гектора.

— Не бойся. Я тебя не проклинаю. Я просто больше тебе не верю, — Яков резко замолчал.

Я сохранял полную пассивность. Только наблюдение. Оба человека не нуждались в стороннем участии. Их диалог не требовал свидетеля, но я был вписан в него самой логикой маршрута. Гектор медленно опустился на корточки, положил руку на выщербленный камень — то ли часть престола, то ли обломок фундамента.

— Здесь всё ещё можно услышать, — сказал он негромко.

— Не голос, нет. Просто отзвук..

Яков отвернулся, сплюнул.

— Это ты говоришь, как будто мы всё ещё в сане. Но мы уже просто люди, Гектор. Сломанные люди, которых забыли. Религия уехала на грузовике. А ты идёшь за ней пешком, будто она обернется.

Это была ключевая фраза. Я зафиксировал её дословно. Метафора, насыщенная внутренним конфликтом. Интеллектуальное сопротивление с эмоциональной подпиткой. Это был не отказ — это была рана, не зарубцевавшаяся даже за много лет.

Мы остались в этом месте на ночь. Яков не ушёл. Он установил складной тент между двумя полуразрушенными стенами и развёл огонь из обломков старого генератора. Запах был горький, щелочной. Гектор сидел рядом, не мешая. Между ними только металлическая кружка с остатками кипятка, которую они делили по очереди. Я записывал каждый элемент: углы наклона корпуса, микровибрации голосовых связок, частоту моргания. Эти данные могли многое сказать о человеке. Но не всё.

— Странно, что спустя много лет мы встретились снова тут, — сказал Яков. Его голос звучал не враждебно, но внутри было напряжение, как натянутая струна. — Ты ведь знал, что здесь больше никого нет. Ни церкви. Ни веры. Только отголоски.

— Я пришёл не за церковью, — спокойно ответил Гектор. — И не за людьми. Я пришел за чем-то, что осталось после них. Даже если это только тишина.

— Тишина — это не Бог, — сказал Яков. — Это только тишина.

— А если Бог и есть тишина? — спросил Гектор. — Или, точнее, если Он говорит только через неё?

— Тогда это самый жестокий способ говорить.

Яков откинулся назад. Его лицо пересекли морщины, которые не были следами возраста. Скорее это рубцы, от времени, проведенного без иллюзий.

— Я верил, Гектор. Это было дольше, глубже чем ты. Пока не увидел, как то, во что я верил, пожирает само себя. РПО была всем для нас. И что осталось?

— Не вера их уничтожила, — ответил Гектор. — Их уничтожил страх. Страх потерять контроль над процессами и паствой. Но это не истинная вера. Это лишь её изнанка.

Яков рассмеялся — сухо, беззвучно.

— Слова, слова... на обломках. Ты всё ещё играешь в пастыря. Но овец больше нет.

— Может, и нет. Но пастух не уходит, пока не уверен, что не осталось ни одной.

Молчание. Я замер. Линии анализа зафиксировали десинхронизацию: логика рассуждений обеих сторон не входила в противоречие. Каждая была самодостаточной, и одновременно несовместимой. Я чувствовал диалектический тупик. В моей системе сложился промежуточный вывод: "Невозможность определить истину на основе логики". Недостаточность доказательной базы. Переход к эмоциональному анализу.

Яков наклонился вперёд. Его голос стал ниже.

— Я молился, знаешь? Когда РПО ушла. Когда мы остались здесь, с местными, без энергии, без припасов. Я молился. И слышал только гул ветра. Как будто Бог решил молчать, пока не забудет нас окончательно.

— А ты не думал, что это и был ответ? — Гектор говорил мягко, почти шёпотом.

— Иногда, чтобы услышать Его, нужно потерять всё остальное. Потому что пока у тебя есть ночлег, еда, порядок — ты слышишь только себя.

— Тогда это отвратительная система коммуникации, — резко сказал Яков. — Бог, который требует, чтобы ты стал нищим и одиноким, прежде чем начнёт с тобой говорить — это не Бог. Это палач.

Гектор не ответил сразу. Он просто посмотрел в сторону дальнего хребта, где закат выжигал небо до цвета ржавчины.