Спустя несколько дней, сканируя фотоархив за последние четыре недели нашего пути, я обнаружил, что это было не первая такая девиация. Он регулярно прикрывал одну и ту же зону тела. Пульс, легкое дрожание в пальцах, изменившийся химический состав пота. Я провёл тщательный анализ на базе показателей своих сенсоров и построил вероятностную модель. Вердикт был неутешителен. Гектор болен. Это не инфекция и не усталость. Это легочная онкология.

Когда он потерял сознание, это случилось внезапно — настолько, что мои визуальные сенсоры не успели зафиксировать сам момент потери. Он остановился, чтобы помочь пожилой женщине с рюкзаком. Та, отставшая от группы, тяжело дышала и не справлялась с затяжным подъёмом. Он подошёл к ней спокойно, без суеты, сказал что-то ободряющее. Протянул руки к ремням её груза, ловко перехватил вес. И в следующую секунду — исчез.

Не драматично. Не громко. Ни крика, ни вздоха. Его тело просто соскользнуло из вертикального положения. Как будто линия между "стоять" и "лежать" вдруг перестала существовать. Он осел, как глина, потерявшая форму, а его лицо застыло в выражении, в котором не было ни боли, ни испуга. Только опустошение, как у человека, у которого внезапно выключили свет внутри.

Я оказался рядом слишком быстро, чтобы кто-то ещё успел понять, что произошло. Мое поле приоритетного реагирования сработало на изменение позы и падение уровня сердечной активности за доли секунды. Сенсоры подтвердили обморок, но это был не банальный случай. Его пульс не просто снизился — он начал колебаться в нестабильных ритмах, а уровень кислорода в крови упал до критического за меньше чем три секунды. Его сознание выключилось, как перегруженный узел в системе и, в этом не было случайности. Термальные датчики подтвердили: температура тела упала, дыхание прерывистое. Я подал сигнал тревоги остальным, и нас тут же окружили. Люди говорили наперебой, кто-то заплакал. Но в центре круга было только двое: я и он.

Когда он очнулся, я был рядом. Он не стал делать вид, что ничего не произошло. Только слабо улыбнулся:

— Значит, всё же заметил, да?

Я кивнул.

— Как долго ты знал?

— Не очень. Два дня назад я отправил предварительные данные по глобальной сети в медицинский центр. Сегодня получил окончательное подтверждение.

Он закрыл глаза.

— Не думай, что я прятал это от тебя. Просто не хотел, чтобы это влияло на наш маршрут. Пока я могу идти, я иду.

— Гектор, анализы показывают, что это может быть ваше последнее путешествие.

Он снова улыбнулся, но на этот раз печально:

— Я знал это, когда собирал рюкзак.

Потом замолчал. Я не стал говорить больше. В тот день мы остались на стоянке дольше обычного. Паломники не задавали вопросов. Они словно почувствовали, что произошло нечто важное, чего нельзя передать словами. И только я сохранил в памяти фразу Гектора, сказанную в тишине, когда уже все спали:

— Если это конец... то пусть будет в пути. Я хочу умереть в пути, а не в палате под шепот капельницы.

Я записал эти слова. Не в отчет. В себя.

— Хочешь услышать правду? — спросил он, когда мы остановились на высокогорном плато, где даже камни казались уставшими. Ветер свистел между зубцами скал, а остальные паломники собирали лагерь. Мы были вдвоём. Я присел рядом — формально, чтобы не мешать линиям видимости, но по сути, чтобы быть ближе.

— Два месяца назад, я тогда был в медицинском центре в городе. Там было много стекла. Слишком много. Я смотрел, как внизу стригут газоны, и думал: «Какой идиотизм — умереть с видом на сад, где всё подстрижено».

Он усмехнулся. Я молчал, только продолжал отслеживать его пульс.

— Врач говорил сухо. Он произносил слова, как будто они были инвентарным списком: "поражение легких", "лимфатическая система", "внутренние метастазы", "статистика выживаемости". Я просто кивал. А внутри... ничего. Ни гнева, ни страха. Просто какое-то… странное ощущение, как будто тебя поставили перед дверью и сказали, что за ней — конец фильма, но без титров.

Он замолчал на мгновение, прислушиваясь к ветру.

— Я вернулся в свой дом, выключил все каналы связи, и просто сидел. Не плакал. Не злился. Я ведь был солдатом, потом инструктором, потом проповедником. Знал, как умирают люди. Но то, что я знал, было теория. А тут всё стало лично.

Он поднес руки к лицу, словно вспоминая, как тогда держал тот снимок.

— Спустя несколько часов я открыл твой контейнер. Ты тогда был в режиме архивации, после нашей последней вылазки на Венеру. Знаешь, было странно — будто "будишь" друга, с которым не разговаривал несколько лет. Но я всегда знал, что ты мне понадобишься.

— Гектор, почему перечисленные события не зарегистрированы в моем журнале? — спросил я.

— Они есть, просто временно заблокированы. Я специально защитил их вторым уровнем доступа до нужного момента.

— Почему, именно я?

Он пожал плечами, но в этом движении была вся тяжесть того решения:

— Потому что мне нужно было зеркало. Без искажений. Без жалости. Без... попыток уговорить остаться. Ты умеешь смотреть на человека, не отворачиваясь. Даже когда он разваливается внутри.

Я сохранил эту фразу в необязательную память.

— Я начал прокладывать маршрут, — продолжил он. — Таурос был очевидным выбором. Горы, пустота, только небо, природа и камень. Я хотел почувствовать, где я заканчиваюсь. Хотел проверить... не тело, нет. Дух. То, что от него осталось. Может, доказать себе, что я не боюсь.