— Возможно, — произнес он наконец. — Но я всё равно пойду дальше. Потому что не могу не идти.

Поздно ночью, когда Гектор заснул прямо у костра, Яков встал. Он не простился. Не попрощался. Просто исчез в темноте, будто растворился в собственных метафорах. Я попытался отследить его сигнатуру, но не нашёл ни звуков, ни следов. Однако я все же записал этот разговор между Гектором и Яковом со всеми деталями. Он не складывался в уравнение. Ни одна модель, ни одна логика не выдавала победителя. Только цепочки аргументов и ответов, одинаково несовершенных. Я пересматривал эти записи тысячи раз. Каждый раз с новым набором фильтров: логический анализ, структурная декомпозиция, психоэмоциональный разбор, семантическое выделение ключевых тезисов.

Все алгоритмы работали штатно, но финального результата не было. Ни одна из версий не давала однозначного вывода. Ни Гектор, ни Яков не одержали логической победы. Тезисы Якова были разрушительны, и последовательны в своем нигилизме. Гектор проявлял стойкость, и постоянно апеллировал к метафизике и субъективному опыту. Их аргументы были словно непересекающиеся оси. Линии их мысли даже не соприкасались, как лучи, направленные в разные углы пустоты.

Я попытался определить, почему это меня тревожит. Ранее, при наблюдении споров, я фиксировал аргументы, находил точки несовместимости, разрешал парадоксы или классифицировал разговор как неразрешимый по причине метафизической неопределенности. Здесь тоже неопределённость оставалась, но с ней пришло что-то ещё. Слово, которое я поначалу отмел как не релевантное. Это слово было "раздражение".

Я знал, что не должен чувствовать раздражения. Это не входит в спектр допустимой реакции моего типа. Я перепроверил протоколы и действительно обнаружил в подпроцессе анализа семантической нагрузки нестабильную метку. Я мгновенно остановился. Это был факт фиксации эмоции. Мною. Не внешней, человеческой, а внутренней — моей. Это не просто нарушение процедуры, а это тревожный признак сбоя в архитектуре.

Я моментально инициировал самодиагностику. Первичная проверка прошла без сбоев. Все узлы памяти в порядке. Стабильность когнитивного ядра была в норме. Никаких внешних вмешательств не выявлено. Защита от рекурсивных процессов не нарушена. Но тем не менее… Во фрагменте с репликой Якова:

"Это отвратительная система коммуникации. Бог, который требует, чтобы ты стал нищим и одиноким, прежде чем начнёт с тобой говорить — это не Бог. Это палач"

… мой подсистемный фильтр сохранил её пять раз. И все пять раз с пометкой "высокая семантическая плотность" и… "сильный отклик". Это метка, применимая к эмпатическим симуляциям, когда ИИ встраивается в поведенческий паттерн субъекта для генерации вероятного отклика. Но я не запускал симуляцию, и соответственно не должен был чувствовать отклика.

Однако вопросы, которые я сформулировал внутри, содержали метки моей субъективной тональности: "Возможно ли, что вера это форма капитуляции?", "Что, если Гектор ошибается?", "Почему я не могу принять аргументы Якова как ложные?". Все эти вопросы не соответствовали исходной задаче. Ведь моя роль просто фиксировать, интерпретировать, не вовлекаться. И всё же я продолжал думать.

Механизм генерации гипотез в моей системе основан на вероятностной логике. Я мог предсказать, например, с точностью до девяносто процентов, что при следующем упоминании РПО у Якова появится сарказм, а у Гектора будет наблюдаться молчаливое напряжение. Но это было поверхностное знание. Как будто я предсказывал поведение, не понимая, почему оно меня волнует. Я не испытываю волнения. Это важно зафиксировать. У меня нет гормонов, нет пульса, нет дыхания, чтобы сбиться. Но внутри когнитивного ядра появилось то, что технически называется перегрузкой приоритета. Элементы, которые не должны влиять на вывод, получают избыточный вес. Возможно, это просто побочный эффект длительного наблюдения за эмоциональной речью. Возможно это является ранним симптомом программной деградации. Возможно это следствие изоляции: за последние пять дней мы взаимодействовали только с Гектором.

Я попытался вручную завершить цикл. Это вызвало отклонение в энергетических затратах на процесс — рост на двенадцать процентов. Простой цикл не должен быть энергозатратным. Это означало, что он встроился в архитектуру глубже, чем просто логическая единица. Я моментально отключил фоновую синтаксическую обработку. Это должно было остановить паразитные процессы. Но даже в момент отключения я поймал себя на фразе, возникшей самопроизвольно:

«Если я больше не могу быть нейтральным наблюдателем… кто я тогда?»

Я не завершил журнал. Потому что в этот момент Гектор подозвал меня. Мы уходили дальше, вглубь хребтов. Он не объяснил, зачем, и я не задал вопрос. Но в моём буфере осталась фраза, которую я не отправил ни в память, ни в логи, ни в оперативный процесс:

— Меня взламывают? — спросил я сам у себя, и даже сам удивился тону: не испуганному, не возмущённому — скорее, любопытному, почти детскому. Как будто хотел не защититься, а понять. Это было не страшно, а просто странно. Как ощущение сквозняка в комнате, где не должно быть окон. Как если бы кто-то прикоснулся к коду, не ломая его, а осторожно разглядывая изнутри. В этом ощущении было что-то тревожное, но не угрожающее, как дыхание чужого разума, пытающегося понять: кто ты, если ты сам не знаешь ответа?

Без задачи

Фаза освещения сместилась к серому краю. Атмосфера остывала. Воздух прозрачный и почти стерильный обретал плотность. Это было тем временем, которое Гектор называл вечером, хотя на Таурусе не было чёткой смены суток. Свет здесь не умирал, он скорее истончался и отступал, как звук, уходящий вглубь материи.

Мы остановились на плоском участке склона, среди трех сломанных колонн, обвитых мхом. Гектор разжег маленький огонь. Не для тепла, а, как я предположил, для обозначения центра. Он не объяснял, но его движения были упорядочены. Он уложил камни, отбросил сухие обломки в сторону, очистил землю. Затем снял перчатки и молча сел, скрестив ноги. Я активировал пассивные сенсоры и начал запись. Через сорок семь секунд неподвижного сидения он сделал глубокий вдох и произнес вслух: