Только Борьке было не до смеха.

«Неужели это правда? — ужаснулся он. — Это же нечестно. Почему бог не запретит фокус с клизмой? Слезы у клоуна одно дело, а ведь это церковь!».

В антракте Ромка повел Римму в буфет. Римма шла рядом, но делала вид, что с Ромкой незнакома. По дороге им попалась школьная нянечка Ариша. Она отозвала Ромку в сторону:

— До завтра у тебя не найдется мелочишки? Пить хочется.

«Вдруг не отдаст?» — подумал Ромка и, отказав ей, усадил Римму за отдельный столик.

Когда надо было расплачиваться с официанткой, Ромка обнаружил пропажу денег. Найдя в кармане единственный полтинник, он ужаснулся.

— Ты чего побледнел? — спросила Римма.

— Так… ничего… — ответил Ромка. — У тебя случайно мелочи нет? А то мне крупные менять не хочется.

— Я могу разменять! — услужливо предложила официантка.

— Конечно, есть! — отдала все деньги Римма. — А за трамвай тогда уж заплатишь ты.

— О чем разговор! — бодро воскликнул Ромка и расплатился.

Проводив Римму до партера, он бросился одолжить денег у администратора.

Администратор уехал домой. Попытка продать швейцару перочинный ножичек не увенчалась успехом.

Ромка ходил взад и вперед по фойе, переживая происшедшее.

Из зала доносились аплодисменты. Там шла «Живая газета» в исполнении «синей блузы» — группы из десяти человек. На груди каждого было по букве.

Курчавый парень с буквой «Н» громко крикнул:

— Даешь новый быт!

Зал дружно зааплодировал. На минуту погас свет. Когда он зажегся, на сцене стоял в костюме гимнаста комсомолец в боксерской позе. От него спасались самогонщик с аппаратом, поп с купелью, старуха с иконой и парень с ящиком, на котором было написано: «Пережитки».

Вперед снова вышла буква «Н»:

— Товарищ аудитория! Мы сейчас тебе покажем инсценировку, а ты посмотри, обмозгуй все своим коллективным мозгом и сделай выводы!

На сцене происходили «пролетарские крестины» без попа и купели. Пионеры прикололи к колыбели пионерский значок и отсалютовали под дружные рукоплескания всего зала.

Борька смотрел на сцену, но почти ничего не замечал. Он думал о чудотворной иконе и свечах, которые загорались сами собой. Ему было стыдно, словно он сам замешан в обмане.

Вечер кончился. Публика хлынула из зала. Ромка по-прежнему вышагивал взад и вперед по фойе. Физиономия его вспухла ещё больше.

— Ну как? Тебе понравилось? — окликнула его Римма.

— Великолепно! Особенно для самодеятельности. Мимо прошли ребята.

— Подумай насчет завтрашней «темной», — напомнил Ромке Влас, указывая на Петьку Бурлаченко.

— А задачки дашь завтра сдуть?

— Ясное дело!

— Ты мне мелочи на трамвай не одолжишь?

— Ни копейки лишней! Я бы с удовольствием.

Дождь лил как из ведра. С визгом и хохотом люди бросились к трамваю. Все, кроме Ромки и Риммы, сели в первый вагон. Оставив Римму на задней площадке, Ромка вошел в вагон, потолкался для видимости около кондуктора и вернулся:

— Все в порядке! Разменял!

Разговор не клеился.

В первом вагоне было оживленно.

На расстроенного Борьку нападал Влас:

— Ну, монах в синих штанах, понравились опыты?

— Ничего…

— Нет, ты не юли! Что про слезы скажешь?

— Слезы как слезы. — Борька чуть не плакал от досады.

— Значит, не понравился тебе вечер? — весело спросил высокий человек в гимнастерке, внимательно слушавший разговор ребят.

— Понравился… Только с клоуном веселее было бы!

Лицо человека в гимнастерке показалось Борьке очень знакомым. Где он его видел? А-а! Он просто похож на юродивого из церкви.

— А доклад понравился?

— А что доклад? Я и так все знаю.

— А если вместо Симеона Столпника в нашей раке вата лежит или кукла? — спросил Лешка. — Что ты скажешь?

— Сам ты кукла! Вот что я скажу. Что я, чуда не видел, что ли…

Разговор у Ромки с Риммой по-прежнему не клеился.

— Пойдем! — вдруг быстро сказал Ромка.

— Ты что? Ещё две остановки осталось! — удивилась Римма.

— Ничего! Пройдемся немножечко пешком. Жарко что-то!

— Ну ты иди, а мне билет отдай! — возразила Римма, смотря на хлеставший за окном дождь.

Ромка искоса глянул в стеклянную дверь на приближающегося контролера.

Римма, перехватив его взгляд, мгновенно все поняла и первой выскочила из вагона.

До дома не проронили ни слова. Оба поминутно вязли в грязи и попадали в лужи.