Шрифт:
– Куда идут?
– спросил Афонин.
– На запад, - быстро сориентировался Лихачев.
– Наверно, от фашистов уходили. Теперь возвращаются в освобожденные районы.
– Такая кроха, а тоже не хочет под фашистом жить, - с уважением отнесся к муравьям Опарин.
– Не мешай им, - посоветовал Афонин.
– Раз идут, значит, по делу. У нас своя жизнь, у них своя.
– Танкист?
– негромко спросил Бабочкин у Опарина, кивнув в сторону сидевшего невдалеке Бакурского.
– Бери выше.
– Это как?
– А вот так. Летал он.
– Летчик?
– удивился Бабочкин.
– Стрелок-радист. На "пешке" летал.
– Как к вам попал?
– Подбили их. Горел. После госпиталя списали из авиации. К нам прислали. Куда же еще?
– Как он у вас?
– Чего, как?
– На земле как держится?
– Держится, дай бог каждому. И воюет, дай бог каждому. Только все время в стороне. Стесняется. Понятное дело.
– С характером?
– Железный. Он, когда их подбили, такое сделал, ни в одном кино не увидишь. Нам взводный рассказывал. Он из госпиталя в полк пополнение привез, среди других и Бакурского. Там, в госпитале, нашему лейтенанту один майор рассказывал, летчик. Он в одном полку с Бакурским служил и все про него знал.
Опарин глянул в сторону Бакурского, не слышит ли тот, о чем идет разговор. Судя по всему - не слышал.
– Что рассказал, майор?
– спросил Бабочкин.
– Когда самолет подбили, они за линией фронта были. Лететь не могли, и пилот как-то посадил машину. А она горит. Выбрался Бакурский, отбежал, а остальные не выходят. Он опять к самолету. Смотрит, штурман убит, командир ранен, из кабины выбраться не может. И находиться возле машины нельзя: бензобаки вот-вот грохнут. Так он в горящий самолет полез и вытащил оттуда пилота. Комбинезон на Бакурском был, на голове шлем, на руках перчатки. А лицо открытое, оно и обгорело. Вытащил пилота и трое суток нес его, пока через линию фронта не перебрался. Представляешь, сам обгорелый, и пилот обгорелый, да еще раненый. Еды никакой. Трое суток добираться. И от фрицев прятаться. Это тебе не кино...
– Спас пилота?
– Спас. Тот все и рассказал, как было. Но через неделю умер. От заражения крови. Поздно принес. А Бакурского, сказал майор, к "Красному знамени" представили. Только получить не успел. Может и замылят. Такое кино тоже бывает...
– Поговорить с ним надо, - поднялся младший сержант.
– Не надо, - посоветовал Опарин.
– Не любит он рассказывать и говорить ему трудно. Горло огнем обожгло.
– Надо. Для него надо. Чтобы почувствовал, какой он человек. Чтобы он стесняться самого себя перестал.
– Если хочешь, попробуй. Только не получится.
Опарин был уверен, что Бакурский ничего рассказывать не станет. Сколько ни спрашивали, как они там, в авиации, ничего выдавить не смогли. А ведь в одном расчете воюют. Чужому сержанту тем более рассказывать не станет.
* * *
Бабочкин встал, еще раз попил водички, подошел к Лихачеву и поахал с ним над муравьями, потом, вроде бы случайно, оказался возле Бакурского и пристроился рядом.
Бакурский будто не слышал, как Бабочкин подошел. Не взглянул в его сторону.
– Махорки, - предложил Бабочкин кисет.
Бакурский кисет взял, повертел, поглядел на цветочки, и вернул хозяину.
– Красивый...
– Закуривай, - еще раз предложил Бабочкин.
– Не... курю...
– прохрипел Бакурский.
Бабочкин забрал кисет, закурил сам.
– Ребята говорят, ты на "пешке" летал?
– Да...
– Как там, в воздухе? Ни разу не приходилось. Просторно, наверно? Красиво?
– пытался Бабочкин завести разговор.
– Ничего...
Младший сержант убедился, что говорил Бакурский с трудом. Но отступать от задуманного не хотел.
– Стрелком-радистом был?
– Да...
Бакурский, наконец, повернулся и посмотрел на Бабочкина.
Тот увидел вблизи изуродованное ожогом лицо и большие темные глаза, печальные и пронзительные, хранящие что-то неведомое. Ему еще больше захотелось узнать, как все произошло.
– Как они вас сбили?
– спросил он, вкладывая в эти слова и сочувствие, и сожаление, и товарищеское участие.
– Обыкновенно...
– "Мессера"?
– "Фоккер"...
– Машина загорелась в воздухе?
– Да...
Бабочкин не знал, о чем еще говорить, что еще спросить и как спросить. Молчать тоже нельзя было. Оставалось подняться и уйти. Но просто подняться и уйти тоже нельзя. Такое могло показаться Бакурскому обидным. А обидеть Бакурского Бабочкин ни в коем случае не хотел.
– Кончай ночевать!
– спас положение Опарин.
– Пошли, - предложил Бабочкин Бакурскому, - копнем еще разок.