полновластной хозяйкой и, казалось, останется ею навсегда.

Шли годы, десятилетия, столетия, а перед бесконечно усталыми глазами

пахаря маячили все те же поручни, те же сошники, те же клинья сохи с

отвалом. А тут за каких-нибудь двадцать лет колесный "Универсал" превратился

в реликвию, в музейную редкость и вознесен на цементный пьедестал в

окраинной части села. И все это прошло на глазах отца. Не кто другой, как он

приделывал деревянную опору к колесам, чтобы трактор не проваливался в

жирном прилесном черноземе. И он же, отец, вместе с другими поднимал этот

трактор на цементно-бетонную площадку при въезде в Кукоару. Вот какой путь

проделал отец, и это с его-то осторожно-недоверчивым взглядом на вещи!

Бывало, не купит у гончара глиняного горшка, пока не обстучит его пальцем со

всех сторон. Точно так же, только еще с большей придирчивостью, "обстукивал"

он то, что составляло основу жизни. Обстукивал и осматривал со всех сторон:

нет ли в ней невидимого поверхностному взгляду изъянца, нет ли трещины.

Прошло немало времени и таких приглядок, прежде чем отец, повторяю,

доверился всецело технике.

Теперь в селе было больше трактористов и шоферов, чем тракторов и

автомашин. А было время, когда отец с трудом уговаривал сельских парней,

чтобы они пошли учиться на курсы трактористов, шоферов и комбайнеров. Сейчас

совершенно иная картина: механизаторы околачиваются у дверей директора

совхоза, чтобы тот посадил их на какую-нибудь машину. Им все равно: трактор,

грузовик, комбайн, потому что одинаково могут управлять и тем, и другим, и

третьим. Конечно, всем хотелось бы заполучить новенькую машину, но для этого

ты должен быть образцовым специалистом-механизатором. Самое большое

наказание - это когда за какую-нибудь промашку тебя заставят сдать машину.

Все это прекрасно, думал отец. Но было много и такого, что ему не

нравилось. Взять хотя бы дорожное дело. В Каларашском районе не осталось ни

одного колхоза - тут целиком перешли на совхозную систему. А от министерства

пока добьешься разрешения на постройку хотя бы одного километра дороги с

твердым покрытием, у тебя волосы прорастут сквозь меховую шапку. Не

нравилось отцу и то, что от возведения школ, Домов культуры, столовых,

гостиниц, бань, детских садиков, от строительства всех сооружений

социально-культурного назначения совхоз устранялся. Пусть, мол, бегает и

выхлопатывает фонды председатель сельсовета, а мне, директору совхоза, не

положено. Рассуждая так, он словно бы забывает, что в поисках этой культуры

и удобств сельская молодежь оставляет землю и устремляется в город, а для

совхоза превращается в сезонников: пришли, посеяли, убрали и - до свиданья!

По этому вопросу у Никэ с отцом были вечные споры. Сын превыше всего

ставил рентабельность. Земля-де такой же цех. Пускай привозят на нее людей

откуда угодно, ставят вагончики для временного жилья, как делают на

стройках, лишь бы вырастили богатый урожай. Он, Никэ, за агрогорода. А пока

их нет, надо привозить рабочую силу из городов. Пусть они сеют, обрабатывают

поля, собирают урожай и уезжают в город, где к их услугам все удобства. Там

и музыкальная школа, и театр, и хорошее медицинское обслуживание.

– А в нашем медпункте тебе и больной зуб не вырвут: нет

специалиста-стоматолога!

– Постой, Никэ... Не горячись. Сперва подумай хорошенько, а то вместе

с зубом ты вырвешь человека из земли!.. Горе нам будет, сынок, если оборвем

связь людей с матушкой-землей! Любовь к труду у сеятеля, Никэ, держится не

на одном "давай, давай!". И вашими лекциями, увещеваниями ее не привьешь

человеку... У крестьян она пустила корни глубоко в землю, любовь эта... Ты,

Никэ, похож на ласкового хитрого ягненка, который сосет сразу двух маток.

Тут тебя кормит твоя мать. Потом ты садишься на мотоцикл - и через пять

минут тебя будет кормить твоя жена ненаглядная. Огород твой сторожит мош

Петра-ке. Он же охраняет и твой дом, чтобы кто-нибудь не унес ваши ковры.

Где тебе думать о корнях!.. Может, придет время, когда и ты будешь нуждаться

в них...