– Я-то пойду, – хмыкнула Селена на грубый выпад соседки по комнате, мысленно начиная отсчет: ей было интересно, до сколько она успеет досчитать, прежде чем сонный мозг Незабудки сложит два и два. – Другой вопрос, пойдешь ли ты, а?

Шесть. Именно на этой цифре Николь замерла с подушкой в руках, а затем медленно-медленно, будто у нее на голове стоял фарфоровый сервиз, который мог упасть от любого неверного движения, повернулась к Селене.

– Что ты сказала?

– Кто? Я?? – девушка округлила глаза и, хлопая ресницами, всем своим видом показывала искреннее недоумение. – Я молчу.

– Крыша едет, – повторила Николь, чеканя каждое слово. – Сюда. Сам. Селена, что он сказал??

Девушка улыбнулась, смакуя момент собственного превосходства.

– Да ладно тебе, Незабудка, оставь это. Ты права, еще целых три…

– Селена!

– Сказал, чтобы ты немедленно явилась к нему в кабинет, – оставив веселье, закончила та. – Я не знаю, что у них стряслось, но голос у него был мрачный. Видимо, это что-то срочное, если он решил не дожидаться утра, – Селена, сопровождаемая напряженным взглядом Николь, пересекла комнату и уселась на еще теплую кровать. – Кажется, кое-кто получит имя, а?

Николь нахмурилась. Будить ее среди ночи только ради того, чтобы дать ей свободу? Вряд ли. Тяжело вздохнув, девушка взяла со спинки кровати свое полотенце, вытащила из сумки тюбик зубной пасты и вышла из спальни. На самом деле, спальня – это громко сказано: тесная комнатушка, в которой они с Селеной ночевали, едва вмещала две кровати, стоящие у стенки, две прикроватные тумбочки и один узенький шкаф. «Заря», по документам будучи санаторно-оздоровительным комплексом, на самом деле была переоборудованным хостелом, где простой телевизор считался чем-то из разряда фантастики. Разумеется, у «верхушки» были совершенно иные условия, но воспитанникам (землянам, пострадавшим от мутантов-хранителей) от этого было ни горячо ни холодно – они жили в отдельном крыле, а в административный корпус пускали только по пропускам.

Селена и Николь, староста и зам. староста отряда соответственно, жили в отдельной двухместной комнате, в то время как их подопечные – помимо них группа насчитывала двенадцать человек – жили в соседних шестиместных «номерах». Они делили одну кухню (которая могла похвастаться только холодильником и микроволновкой), туалет и ванную: обыкновенный блок, каких на «Заре» было около десяти. С одной стороны, это было не так уж много, но с другой… Все воспитанники так или иначе пострадали от рук пришельцев, и как только Николь об этом вспоминала, ей становилось не по себе. Еще хуже было от того, что большинство жертв были детьми и подростками: видимо, к ним было проще втираться в доверие. И да, большую часть воспитанников составляли девушки.

По памяти добравшись до ванной, Николь юркнула внутрь, закрыла дверь и только тогда включила свет: она не хотела лишний раз беспокоить своих подопечных. Ее отряд состоял из ребят с примерно одинаковыми расстройствами: им всем в свое время неслабо промыли мозги. Но если Николь сумела найти своеобразный триггер, который вызывал у нее припадки, и научилась избегать его, то ее детям повезло меньше: многих до сих пор мучили кошмары, они плохо и тревожно спали и, в особо тяжелых случаях, им приходилось принимать лекарства, чтобы купировать приступы. Потому она не хотела лишний раз беспокоить и без того беспокойные юные головки.

Быстро приняв душ и умывшись, девушка переоделась: в ванной был шкаф с однотипными спортивными костюмами, разложенными по размерам. В плане условий для жизни база была невероятно удобной: здесь не было краж, скандалов и прочей прелести, которая обычно сопровождает массовые скопления подростков. В любой комнате, будь то общая гостиная, где собирались все отряды с этажа, игровая зона (площадка перед зданием, где в определенные часы разрешалось гулять абсолютно всем) или же столовая (самое любимое место на базе) – везде можно было найти такой вот шкафчик с запасной одеждой, рацию для связи с куратором (врачом), некоторыми гигиеническими принадлежностями, что особенно ценили девушки.

Взглянув на прощание в зеркало, Николь выключила свет, на ощупь открыла дверь и…врезалась в кого-то.

– Миша? – в темном коридоре Никки видела лишь силуэт, но ручка, которая тут же вцепилась в ее мягкую спортивную толстовку, выдала своего владельца: только он при встрече цеплялся за Николь, точно утопающий за соломинку. – Миша, ты почему не спишь?

– А ты? – мальчик продолжал мять плюшевую ткань. Николь, перехватив ребенка за руку, втянула его в ванную и включила свет: все, как она и предполагала. Красные глаза, бледная кожа, холодные руки – мальчик снова был на грани. В свои двенадцать лет Миша тянул максимум на восемь из-за нездоровой худобы и огромных наивных глаз. Его звали Ангелочком из-за его молочно-белых волос и небесно-голубых глаз. – Ты ведь уходишь, да? – спросил он с неизменной тоской в голосе.

Николь присела на корточки, чтобы лучше видеть лицо ребенка: как же ей было его жаль! Маленький и запуганный, Миша страдал одной из тяжелейших форм расстройства памяти: он забывал почти все, что с ним приключалось за день, стоило ему уснуть. Однако, несмотря на это, Николь Миша запомнил: она была похожа не его сестру, и, хоть сам мальчик и не помнил ее лица, на подсознательном уровне он привязался к девушке и бесконечно ей доверял. И, что самое удивительное, он не помнил, как зовут Николь, но узнавал ее везде и всегда; потому и боялся, что рано или поздно она уйдет, унеся с собой последнюю постоянную из его жизни.