– Не знаю, Миш, – честно ответила Никки. Несмотря на внешнюю хрупкость и юность, девушка ни на секунду не обманывалась: она знала, что перед ней был вполне взрослый и трезвомыслящий человек. Здесь все были такими: не по годам зрелыми и лишенными детства. И потому она не собиралась сюсюкаться с мальчиком, что делали многие другие, более старшие воспитанники. – Меня вызвали к главному, а зачем – без понятия. Есть лишь один способ выяснить, так?

– Боишься? – проявил чудеса проницательности тот.

– Немного, – кивнула Николь и ласково улыбнулась.

– Но ты же зайдешь попрощаться?

– Эй, – девушка притворно возмутилась. – Ты что же это, вот так просто сбрасываешь меня со счетов??

– Просто пообещай, что не уйдешь, не попрощавшись, – мальчик выпустил из пальцев темно-синюю материю, не желая заражаться позитивом зам. старосты. – Я должен буду сфотографировать нас на прощание и записать себе, что ты ушла – чтобы не искать тебя, когда ты исчезнешь.

Голос мальчика звучал так тоскливо и обреченно, что Николь сама начала верить в то, что это было прощанием и что она больше не вернется.

– Так, стоп! – девушка поспешила стряхнуть с себя меланхолию. – Никто пока что не уходит. Сделаем так, – ловкими пальцами Николь сняла с себя платиновую цепочку и застегнула ее на шее Миши, – мой талисман побудет у тебя, пока я разбираюсь с делами, – она кивнула на кулон, который представлял собой идеально ровный квадрат, вырезанный из прозрачного камня, – а, значит, мне по-любому придется вернуться: ты же знаешь, я без моего счастливого камня – никуда. Договорились?

Мальчик, не ожидавший ничего подобного, кивнул, завороженно разглядывая подвес. Его бледное личико засветилось восторгом и гордостью: он знал, как важен был этот кулон для Николь, а потому был невероятно польщен тем, что ему доверили охранять его.

– А…это, правда, алмаз? – робко поинтересовался он, вертя в руках камень, который больше походил на кусочек прозрачного стекла.

– Да, – Никки встала и потрепала ребенка по белобрысой голове, улыбаясь собственным мыслям: все-таки Мишка был парень не промах – драгоценный камень он тоже не забыл. – Редкий и очень дорогой: смотри, не потеряй.

– А откуда он у тебя?

– Не знаю, – и это было правдой. – Сколько себя помню, а это, к сожалению, не так уж и давно, он всегда был на мне. Наверное, он принадлежал моим родителям: кто бы еще мог повесить мне на шею целое состояние?

– Я сохраню его, – с важностью великого полководца пообещал Миша, пряча камень за вырез белой футболки. – И буду ждать тебя. Я не пойду спать, пока ты не вернешься.

А вот тут девушку кольнула совесть: как старшая, она была в ответе за дисциплину и состояние здоровья своих подопечных: отправить Мишу спать было ее обязанностью. Однако она понимала, что если мальчик уснет, то он снова все забудет, а ей не хотелось, чтобы их маленький заговор утратил свою прелесть для ребенка: его в этой жизни и без того мало что радовало.

– Хорошо, – заткнув совесть, откликнулась Николь. – Но все же лучше иди к себе, пока никто тебя не увидел. Как вернусь, я сама найду тебя.

– Как скажешь.

– И, Миш, – окликнула она напоследок, – это только между нами, да?

– Спрашиваешь! – улыбнулся мальчик. По-настоящему, во все тридцать два зуба. – Мы же команда! – и со счастливым видом Миша выскользнул в темный коридор.

– И года не прошло, Незабудка, – ответил Крыша на робкий стук в дверь. – Проходи, садись, – он указал на один из двенадцати стульев, расположенных вокруг небольшого овального стола. Черная стеклянная столешница отражала свет многочисленных экранов, висевших над ней так, чтобы у каждого из сидящих за столом была возможность наблюдать за действием, не выворачивая шею и не рискуя заработать косоглазие. Сейчас, правда, за столом сидел лишь сам кирпичфейс, а все восемь экранов были темными, погруженными в сонный режим. Николь никогда прежде не была в этом зале, небольшом, мрачном и каком-то военном. Казалось, что все в этой комнате было сделано либо из стекла, либо из железа: девушка и не думала, что ей могло так не хватать уютных деревянных поверхностей.

Помимо овального стола, что располагался в центре зала, в комнате был небольшой подиум, на котором располагалась какая-то будка, точно кабинка ведущего на радиостанции: за стеклом сидела пара человек, которые не обратили на девушку никакого внимания. Они склонились над какой-то панелью, отдаленно напоминавшую диджейский пульс, и что-то бурно обсуждали: из-за стекла их голоса звучали приглушенно.

– Садись, садись, – снова предложил Крыша. – У нас не так много времени.

Девушка послушно села на указанный стул, и теперь она оказалась прямо напротив того, кто два года назад вырвал ее из лап третьесортных мозгоправов. Невероятно, но за это время кирпичфейс абсолютно не изменился: те же седеющие, подстриженные бобриком волосы, квадратная, покрытая щетиной челюсть, крючковатый нос и прямой хищный взгляд. Он даже одет был точно так же: та же темно-серая футболка, плотно облегающая раздутые бицепсы и мощный торс; штаны цвета хаки, заправленные в высокие ботинки. Крыша, он же Стужев Геннадий Аркадьевич, выглядел, как типичный вышибала из какого-нибудь придорожного американского бара, и, если бы не герб Российской Федерации, выбитый на тыльной стороне его правой ладони, Николь ни за что бы не приняла этого человека за русского.

– Итак, сколько ты уже здесь?

– Два года, сэр, – девушка говорила ровно и отчетливо, хотя ее руки, которые она прятала под столом, были холодными и влажными: она уже завязала, минимум, узлов семь на завязках ее спортивных брюк.

– Два года, – повторил Крыша, пододвигая к себе черную папку. Николь неотрывно следила за каждым его движением: вот он открыл папку, перевернул лист; затем еще один; и еще. Нахмурился, почесал нос. – Ты заметно продвинулась в изучении интеръяза. Похвально.