Юнха ощущала лучше ту грань, за которую обещала не переходить. Теперь она решила, что это похоже на вождение: нужно соблюдать правила, особенно ограничение скорости. Если делать всё чётко, никуда не врежешься.

Она шла от настоящего к прошлому, обратно по руслам гнилых рек, не выбирала ничего и не оценивала, лишь давала событиям проплывать мимо цветными образами, а некоторым позволяла укрепиться, обрести плоть. Она рассматривала родившееся и иногда задавала вопросы.

И получала ответы — но не в словах, а в новых узелках событий. В виде указания пути.

Перемены начались более сорок лет назад, Мун прав. Они разлились по Ёксамдону.

Но их корень, их материнское лоно, их питательный источник были где-то ещё.

Мун и в этом оказался прав: существовало нечто.

Система, которую нельзя разглядеть, если ты не рождена именно для этого. «И значит, — подумала Юнха, — кто-то в самом деле привёл меня сюда не просто так. Может быть, кто-то даже создал меня, обстоятельства моего рождения, свил нити — пути всех, кто связан со мной. Может быть.

Как бы то ни было, я вижу то, что нужно увидеть».

Клубящуюся тень и её сверкающие глаза.

—

Ли Кын понял, что он великий манипулятор, когда через чатик с червями смог приманить их в своё логово.

Здесь он был сильнее и знал каждый уголок (хотя это и было просто одно большое пространство, быстровозводимый сарай, полный прекрасного пара). А черви всё равно согласились прийти.

Ладно, Кын уговаривал их почти два дня. В мире людей закончилась рабочая неделя, миновали пьяная пятница и похмельная суббота. Кын обдумывал реплики, как шахматные ходы. Ответы от червей тоже приходили не сразу.

Это была партия, к концу которой оба игрока поверили, что вот-вот выиграют.

Прав был, разумеется, Ли Кын. Он почти в этом не сомневался.

Но на всякий случай — на тот один шанс из тысячи, нет десяти тысяч, что прав не он, — приготовил путь отступления. Символы, позволяющие ему бежать, были начертаны и ждали лишь оживляющего разряда.

В ночь с выходного на выходной черви соизволили явиться.

Кын смотрел, как они проникают в его дом: через приветливо открытую дверь.

Внешне это существо ещё походило на начальника Кима, да и внутри от него немногое, но всё же кое-что оставалось. То, что и при его жизни было сильнее прочего: уверенность в превосходстве, амбиции и страх оказаться неполноценным.

Шиш бы Кын разобрал это, не слейся он с телом Санъмина в такую прочную связку. И, как он и утешал себя постоянно, в прочной связке всё-таки были свои преимущества.

Иногда оставшееся от Ким Китхэ будто пыталось вспомнить себя и тогда на мгновение лицо ходячего трупа искажалось. Но черви тут же брали вверх.

Теперь, когда они съели почти всё и стали огромными и заметными, Кын отчётливо их видел и даже узнавал.

В этом их ошибка — нельзя быть такими жадными.

— Кольсэнъчхунъ, — произнёс Кын негромко, но его прекрасно услышали.

Он оставался в тени, рядышком с подготовленными для бегства символами, и даже черви разглядят его не сразу. Он в своём логове, в конце концов.

Услышав своё имя, червь, жирующий в костях Ким Китхэ, встрепенулся. Кын щёлкнул языком, призывая крохотную молнию, и следуя названному имени, она сама вгрызлась в тело одержимого и отыскала там кольсэнъчхуна. Кын едва не оглох от поднявшегося на пару секунд визга. Потом червь потерял желание оставаться там, где его всё время жалили, и начал прогрызать себе выход. Не то чтобы это ему помогло.

Из тела выбралась обожжённая содрогающаяся дрянь, упала на пол и там издохла.

«Неплохое начало», — подумал довольно Кын.

Теперь он называл имена одно за другим и отправлял молнию за молнией, не дожидаясь, пока черви выползут и издохнут:

— Самчхунъ. Сигинчхунъ. Садучхунъ. Чон… что, удалось перейти на людей, раньше только скотом пробавлялся… Чхичхунъ!

Тело содрогалось, когда черви в нём пытались убежать от молний, когда прорывались наружу, покидали в спешке то, что перестало быть домом, а стало ловушкой.

Наконец, и Ким Китхэ упал на пол. Сгоревшие черви вокруг уже исходили чёрным дымом и исчезали… возвращались к тому, кто их послал, Кын не сомневался.

Он наклонился к человеку: тот был ещё жив, но сохранить эту жизнь не могло ничто. Кын едва успел разглядеть в его глазах облегчение: боль, причиняемая червями и телу, и душе, наконец затихла. И потом взгляд человека потух навсегда.

Вряд ли в посмертии его ждёт что-то хорошее, решил Кын. Уж точно не с характером Небесной владычицы.