Маленький наивный дух, как будто говорили символы на стенах, кем ты себя возомнил? Тебе почти десять веков, а мозги у тебя, как у хлебушка.

Кын издал ещё один визг — слабый и отчаянный. Никто не знает, что он здесь! Символы на стенах слепили его, рис мешал думать, а человеческим телом завладела паника.

Светильник погас, и Кын выпустил ещё две слабенькие искры — одну в потолок, а другую туда, где стояла камера.

Ему повезло так, что он поверил, будто и у щин есть собственные хранители: камера затрещала, а потом вспыхнула.

Её злая воля колыхнулась, разгоняя тьму. Человеческое тело отчаянно бросилось к двери и само разбросало рис.

Кын заплакал от счастья, рванул на себя дверь. Или это сделало тело Ким Санъмина?

В любом случае, ничего не вышло. Что-то случилось, когда Ли Кын почти утратил подвижность. Его тело духа, его любимый облик, «свёрнутый» и ждущий в особом «кармашке», приклеилось к символам на стенах. Они всё ещё не давали духу уйти.

Кын рванулся снова, отдирая себя от любимого облика. В конце концов, его можно вырастить и заново, коли уцелеет душа.

Он двинулся внутри человеческого тела, устраиваясь поплотнее, вжимаясь во вместилище, предназначенное для души. Не очень хорошо, но лучше, чем оставаться в ловушке.

Ему удалось открыть дверь, хотя тьма держала её крепко.

Потом — выбраться в коридор.

И — добраться до лифта.

Он мог покинуть это место только как человек, но это было и к лучшему, меньше останется следов.

В темноте он пробрался к насыпи и спрятался среди деревьев. Они дали ему убежище, сочувственно склонили ветви, насколько могли. Кын отдыхал. Нельзя было возвращаться пока в «Чонъчжин», потому что теперь у той твари в теле начальника Кима есть сброшенный облик Ли Кына. Она может что-то унюхать. Нужно спрятаться, залечь на дно. Может быть — буквально, на мутное дно Ханганъ.

Он расскажет всё Ок Муну… потом. Когда проглотит стыд и отдохнёт. И придумает, что именно сказать. Наверное, так… Кын дрожал, чувствуя, как на него наползает отупляющий сон. Слишком устал, чтобы по-настоящему думать. Нужно уходить отсюда, пока не уснул прямо здесь… где его так легко отыскать.

Встряхнувшись кое-как, он поблагодарил каштаны, сполз с насыпи, когда вокруг никого не было, и побрёл к ручью.

—

Юнха открыла глаза и в первую минуту не могла вспомнить, где она. Что-то не давало покоя, что-то было не так вокруг.

Что-то приснилось ей — мрачное, холодное, как очень глубокая вода. Сон ушёл, но осталось тревожное чувство, будто он сбылся, а Юнха ещё не знает об этом.

Она сидела на постели, оглядываясь: как будто стены эти были ей знакомы, и очень хорошо, но что же не так?

Потом окончательно проснулась и увидела, что это всего лишь её мансарда.

Опостылевшая, но вполне знакомая — до каждого скола на стенах и трещинок на столешнице.

Она едва поднялась с постели, а смартфон тут же загудел: «Пообедаешь со мной?» — Мун как будто точно знал, что Юнха, проспав пол-утра, наконец-то встала.

Потому сразу, не дожидаясь ответа, он добавил: «Приготовим вместе?»

«Что хочешь приготовить? ?» — Юнха плохо давалась готовка, но, по крайней мере, нарезать овощи она бы смогла. Зевая, она прочла ответ:

«Придумаем что и купим продукты».

Юнха засмеялась: вот и весь день занят.

«Хорошо ?»

«Когда мне зайти за тобой? Через сколько?»

«Ты же можешь оказаться здесь в любой момент, правда?»

«Могу, но без разрешения не буду».

Она оставила себе полтора часа на сборы, но ей так не терпелось увидеть Муна, что Юнха удивила сама себя: была готова к прогулке ещё до назначенного времени.

Тревога, оставшаяся после сна, лежала маленьким холодным камешком на дне мыслей и иногда беспокоила, но Юнха вынуждена была признать: желание увидеть Муна заслоняло собой всё. Они виделись вчера, но уже провести и день без него — и без чего-нибудь вроде работы, способной хотя бы отвлечь, становилось тяжело.

Юнха влипла в то, что для просто человека могло стать бременем, она знала это — и ей уже было всё равно.

День опять был хмурый, дождь шёл время от времени и очень лениво, тоже не желая работать в воскресенье. Но всё же вместо прогулки, на которую втайне надеялась Юнха, вышло ровно то, что и было обещано: покупка продуктов по дороге до дома Ок Муна.

Он готовил слишком хорошо, чтобы Юнха решилась в это вмешиваться: ей хотелось поесть вкусной еды, а не той, которую она обычно готовила сама или приносила домой из какого-нибудь ресторанчика (но только не с первого этажа и не из здания со страшной вывеской… и ещё не из парочки заведений вокруг дома с жестяной мансардой). И она больше смотрела, как двигаются руки Муна, творя самое обычное волшебство, на которое способны и люди тоже.

И где-то посреди этого — и посреди пара от кипящего бульона, стука ножа о деревянную доску, соблазнительных запахов почти готовой уже еды — вдруг замерло на мгновение время, и Юнха впервые с детства ощутило то самое тёплое чувство: пребывание дома.